Краеведение и туризм

Князь Кутимский

Вера в человека

Медицинский лифт нажатием кнопки уносит меня на третий этаж, где тяжелобольные, парализованные инвалиды-колясочники.

Палата Аликина ничем не примечательна. Кроме самого, частично парализованного Сергея Петровича, в ней еще двое инвалидов. Входишь сюда почему-то с трепетом. Чувствуешь, как под медицинским халатом взволнованно и смущенно стучит сердце. Здравствуйте, Князь, великий князь Кутимский. Его именно так и звали на протяжении десятилетий.

А Князь уже позавтракал интернатовской пищей. Сидя на койке, смолит папироску. Старик с гривой красивых седых волос, светлыми, живыми глазами, бородой клинышком. От того Аликина, таежника, охотника, отшельника, 40 лет безвылазно прожившего в лесах за Уральским хребтом, кажется, осталась половина. Он высох, как-то скукожился, стал не частью тайги, а частью дома престарелых. Пусть. Но все-таки это он, живой, настоящий Аликин, в улыбке, в манерах, в движениях сохранивший стать знаменитого охотника, нрав флибустьера, пирата, непонятно как оказавшегося в двадцатом веке. Сохранивший жизнелюбие и аскетизм, так редко сходящиеся вместе, но свойственные обитателям тайги.

За больничным передвижным столиком с белым чайником на нем, кружкой с носиком, мы сидим, как на Кутиме. Сидим вольно. Есть понятие свободы, за которую борются, которой добиваются, которую предоставляют. А есть воля. Внутри человека она либо есть изначально, либо ее нет совсем. А вольный человек никогда не станет рабом обстоятельств. Я думал об этом, слушая смолящего папироску Аликина. Думал и о том, с чего, собственно, начинается жизнь... Что может быть ее основой? Этими философскими вопросами, что невольно приходят на ум в больничной палате, наверняка задавался каждый из нас, искал ответ.

У Сергуньки Аликина, родившегося в 1918-м, сына рабочего-большевика с дореволюционным партийным стажем, жизнь, несомненно, начиналась с веры в человека и в справедливое устройство мира. Умами эпохи владела идея отречения от старого мира и строительства нового. Его отец Петр Григорьевич Аликин, рабочий Мотовилихинского завода, член ячейки РСДРП(б), стал директором одного из первых уральских советских заводов – Баранчинского электромеханического. Потом был на другой партийной и хозяйственной работе. Активист выполнения ленинского плана ГОЭЛРО, награжденный за то орденом Трудового Красного Знамени. Специалист по гидротурбинам, начальник строительства ТЭЦ на Уральском алюминиевом заводе в Каменске-Уральском, главный механик на вновь открытом Североуральском бокситовом руднике. В начале 30-х – сотрудник советского посольства в Германии. В том светлом социализме, который он строил заскорузлыми рабочими руками, надлежало жить его сыну. То была большая человеческая вера. Вера в светлое будущее. А Сергунька ездил с отцом в Германию, Польшу, Францию. В Германии учился в русской школе. Он слушал речи о солидарности рабочих всех стран мира, читал взахлеб Ленина, кумира своего отца.

Легенда говорит, что Сергей Аликин, как все самые романтичные мальчишки его поколения, стал военным летчиком. Служил в Арктике, в Заполярье, был репрессирован, попал на Колыму. Легенда утверждает, что Сергей Аликин якобы бежал с Колымы и прошел через тайгу пешком в Ленинград, доказывать свою невиновность. И доказал. Он, которого списали со всех счетов жизни и полагали погибшим в рудниках, не был ни в чем виноват, не являлся ни японским, ни германским, ни польским шпионом. Но потому как родные и близкие отвернулись от Аликина, как от врага народа, он потерял веру в человека и ушел в тайгу. «Жена предаст, а тайга ни за что», – будто бы сказал он на прощание людям.

Но мог ли он так поступить? Сын большевика-ленинца, партийного работника, дипломата, хозяйственника? Его родной брат сложил голову на Великой Отечественной, второму, танкисту оторвало ноги в самый последний день войны 9 мая 1945 года. Мог ли Сергей Аликин, имел ли право выбрать себе путь изгоя, даже не пытаясь оправдаться в общественном мнении?

От Колымы до воли

Легенды смелы до безумия и отчаянны, как первопроходцы. Но Аликин и в самом деле был на Колыме. На оловянных рудниках, на Улькане. И бежал два раза, проходил по тайге 700 километров, варил суп из мышей и просил хлеба у якутских яранг. Его дважды вязали, совсем голодного и обессиленного, и добавляли срок. Он перенес цингу, смерть товарищей, безрадостные колымские весны, поножовщину в бараках, голодовки, битву со смертью за жизнь, где имеют цену лишь настоящие ценности: хлеб, чай, табак. Образование спасло ему жизнь. Он был учетчиком, десятником, бригадиром, мелким начальником и не стал одним из тысяч трупов, навсегда оставшихся в вечной мерзлоте.

Колымские рассказы Варлама Шаламова сейчас широко известны. Это и его, аликинская, жизнь. Он их герой, их прототип. Вопрос, почему он ушел после лагеря в тайгу, отказался от людей, задавался всегда. И корень разгадки, может быть, в том, о чем уже сказал в этих рассказах Шаламов. Для заключенного самый главный вопрос, главный рубеж, остался ли он после лагеря человеком, как он будет жить среди людей на свободе, на воле. Это одна сторона. А другая – сломанная в принципе вера в человека. Ибо, как подмечал лагерник Шаламов, лишь малая нужда и небольшая беда сплачивают людей. В ожесточении же, в условиях тюрьмы, лагеря, в борьбе за жизнь является получеловек-полузверь, озабоченный своим животным существованием. Эти драки за тюремную пайку, деление на блатарей и фраеров, всегдашнее, каждодневное желание притворяться больным и попасть в лазарет, а не в забой, тысячи смертей, судьбы мучеников, которые не смогли стать героями...

С нынешним стариком Аликиным уже почти невозможно говорить о Колыме, лагере и вере в человека. Он закрывает лицо рукой и безудержно плачет. А полвека назад жил надеждой вернуться и поспорить с отцом. Но он не успел задать ему жестких прямых вопросов и получить ясные ответы, потому что отец уже умер. Марксист-ленинец, знавший, кажется, все о людях, о прошлом и будущем человечества, но не познавший Колымы. Спорить было не с кем, мир, кажется, опустел. Аликин. вернувшись с Колымы, тоже был уже не тем, в кого верил, кого видел в нем отец.

Вера в человека... Сергей Аликин верил и не верил на самом деле всю жизнь. Удачливый, знаменитый охотник, на его личном счету 50 бурых и 6 белых медведей – еще там, на Севере. Разве этим нельзя гордиться человеку? Он любил за свою жизнь искренне нескольких женщин. Но жене не написал из лагеря ни одного письма, не подал ни одной весточки. Это было, помимо всего прочего, просто опасно. Семья считала его погибшим на Колыме, и до сих пор так думают дети, не зная, что он жив, что он здесь. И лишь сам Аликин знает, в каком уголке России живут его дети. Вот так бывает среди людей.

Легенда и тут, впрочем, отчаянно прибавляет, лихо препрыгивая через глупые условности жизни, что, мол, к нему в таежную глушь приезжала дочь, выпускница МГУ, московская журналистка. Это свидание, может быть, стало одним из главных событий в эго и ее жизни…

В лагере у него была грешная любовь. Ирка-китаянка, политзечка, «японский шпион», подкармливала его, отрывая от себя лишний кусок, когда стало получше, посвободнее с режимом. А однажды подколола ножом из ревности. Другая, последняя женщина, с которой он жил, к нему в тайгу лесом ходила, десятки километров за сутки, сталкиваясь чуть не нос к носу с медведями. Но согласиться жить в тайге постоянно так и не решилась, сколь ни упрашивал ее Аликин... Он, бывший каторжник, давал порой приют в избушке беглым зекам и не увидел от них зла. А обычные охотники, бывало, бедокурили, похищали припасы.

Что можно после этого сказать о вере в человека? Когда Аликин сам заблудился в этом, он стал фантазировать. Приносил из леса в ближайший заготпункт во Всеволодо-Благодатск связки пышных, жарких, как огонь, шкурок: лисьих, собольих, беличьих, куньих. На выручку покупал ящиками водку, шампанское, поил весь поселок. Его уже ждали, это вошло в привычку... Вот тут-то, кажется, весь человек и виден как на ладони, чего он стоит, что у него за душой, какая вера. Чудак из леса, он устраивал, говоря современным языком, всему ближайшему человеческому социуму психологические тесты, и сам в них участвовал... Но был ли удовлетворен результатом?.. Молчок...

Старик Аликин помнит еще Германию начала 30-х, предгитлеровскую, предфашистскую, схватки за власть между социал-демократами, коммунистами, фашистами, уличные манифестации, страсти в пивных, ожидание большой крови и войны, кажется, в самом воздухе, которым дышала Европа. Он вспоминает об этом, может быть, слушая новости по радио о югославской войне. Старцу впору удивляться и не удивляться, что мир так и остался безумным.

Да, его личная вера в человека и справедливое устройство мира сломалась 50 лет назад. Вернувшийся с каторги живым, он решил умереть для людей, уйти от них в неизвестность, в небытие.

Пельмени из рябчиков

И вместо него родился другой человек.

Сергей Петрович Аликин сначала официально работал егерем в госпромхозе «Денежкин камень». Потом уже просто жил в лесу. Главное его зимовье стояло на Кутиме, за хребтом, километрах в 80-ти от ближайшего жилья. Охотничьи угодья его, наверное, превышали площадь иной европейской странешки. Он ходил на Север, до Наньку-Пуньера, до Печоры, до хребтов, отрогов и увалов Приполярного Урала. Неофициально Сергей Аликин стал хранителем дорог и путей, тайн, стражем Севера.

Жизнь его в тайге постепенно приобретала сакральный смысл. Не просто охотник-промысловик, но именно хранитель какой-то тайны, отшельник.

А время шло. Время менялось. Вопросы переустройства мира, мировых революций, классового сознания, строительства нового общества, сталинские репрессии, все то, чем жила Россия первой половине века, отошло, отшумело, отбушевало, становилось историей.

А потом появились туристы – племя молодое, лихое, вольнолюбивое, отважное. Их паломничество по горам и лесам Северного Урала, их поиски неизведанного, их устремленность, энергию, казалось, ничем нельзя остановить, пригасить. Во времена аликинской молодости не слыхали, конечно, о таком племени. Сергей Аликин, мучающийся вопросами о вере в человека, стал их кумиром, их живым богом. Они открывали его в 60-е, 70-е, 80-е. Они почему-то верили, что миг их туристского счастья, туристского похода краток, а Аликин, который всю жизнь живет в лесу, вечен. Вечен, как гора, как тайга. Они-то уходили на миг от цивилизации, от рутины общества, а Князь ушел на волю однажды и навсегда.

Князь тоже полюбил людей этого нового времени. Отогревался с ними душой. Готовил им вяленых хариусов, медвежьи окорока, пельмени из рябчиков. И лишь одно смущало душу. Он ушел когда-то от людей, чтобы умереть для них, исчезнуть, а стал самым заметным и привлекающим их внимание.

Аликинская магия

И я тоже хотел поймать легенду за хвост. В конце марта с охотинспектором Александром Крапивиным из заповедника «Денежкин камень» мы ходили на лыжах к хребту. Пили чай на Сольве, бывшем поселении оленеводов. Любовались горами, хребтом, утонувшим в облаках, где менялся свет, цвета: синий, темно-голубой, багряный. Но перевалить за хребет, где стояла аликинская избушка, не смогли: не было хорошей лыжни, снега проседали, да и глубина их была в человеческий рост.

В бывшем доме оленеводов за кружкой чая мне показалось, что есть, наверное, аликинская магия. Это его горы, его леса, его хребет. Несколько лет назад Аликина здесь не стало. Его увезли в город, в дом-интернат для престарелых. Исчезает хариус в реках, не идет охота у новых охотников, пропадают куда-то лоси, гибнут олени. Это все так и есть на самом деле. Этому совсем нетрудно было бы найти рациональные объяснения. Но такие мысли нашептала мне шальная легенда и выскользнула непойманной из рук.

А в доме для престарелых...

В доме для престарелых мы просидели с Аликиным целый день. Веру в человека он терял и обретал вновь, и терял еще не раз. Но суть его жизни, его характера в том, как утверждает сам Аликин, что он был по своим убеждениям настоящим демократом. Да, он, пиратское словечко «карамба» поминутно употребляющий, отчаянный таежник, лесной человек, был вольным по духу. Потому он оказался на Колыме. Потому уходил от людей, ему оказалось тесно жить в обществе с преобладанием тоталитарных идеалов. Потому кормил медвежатиной с одного стола таежников, туристов, вчерашних заключенных. И секретаря обкома КПСС Б. Ельцина, приезжавшего как-то в эту глушь на рыбалку. И чердак своей избушки превратил в библиотеку, положив за правило друзьям-туристам приходить к нему только с книгами. Читал на досуге, между охотой, французских социалистов-утопистов, а сейчас, в доме для престарелых, «прорабатывает», именно так выразился, воспоминания А. Сахарова... Потому он смог навсегда остаться душой молодым, вольным человеком. В этом настоящая аликинская магия.

Находящегося у грани существования, между бытием и небытием, с трудом передвигающегося чуть дальше койки, не владеющего одной рукой, но ясного памятью и духом, спросил я Сергея Аликина, как он жил бы, если бы ему дали еще одну жизнь. Он ответил, что прожил бы точно так же.