О том, как жили – выживали
Хорошо помню тот день. Радио в Воскресенке не было. Василий Сапегин из Всеволодска верхом на коне пегом почту возил всем деревенским, нам – «Северный рабочий» и «Пионерскую Правду». Приехал и говорит: «Война!». Бабы в голос завыли...
Отец наш, Аристарх Поликарпович, умер от аппендицита в 1938-м. Мне тогда восьмой год был, осенью в школу пошёл. Четыре класса в 42-м году закончил, брата Анатолия тем летом на фронт забрали. Раньше бы взяли, да на охоте он себе палец ненароком поранил, не брали, пока палец не зажил. А в 43-м пришла на него похоронка, не долго воевал.
Всех-то нас семеро у матери было. За Анатолием Мария родилась. Второй брат во Всеволодске учился. Младше меня – два брата и сестра. Я в Воскресенке учился. Первую учительницу Лидией Ивановной звали. Вторая – Елена, забыл по отчеству, потом замуж вышла за Василия Сапегина, почтальона, хороший был мужик. С учительницей в первый год войны бруснику собирали и сдавали, её там тьма была. Мужик какой-то принимал, в бочку высыпал. Грибы сдавали, я их из лесу в день по две-три полутораведёрные пайвы таскал. Мочить нельзя, очистишь, обдуешь и несёшь сдавать. Много сдал и шапку армейскую новую, серой цигейки, заработал. Надел её на голову и пошёл домой довольнёхонький.
В четвёртом классе посылали нас делянки лесные чистить. Соберёмся человек пятнадцать пацанов, целый гектар вычистим под грабли, всё соберём и сожгём. Ничего за это не платил леспромхоз, в фонд обороны работали.
Мы корову держали. И я сено косил маленькой литовкой. Но много ли пацан накосит. Покос далеко по Сосьве, сено зимой на лошадях вывозили. Лошадь была у Кожаева и моей тетки, дом ее первым был, как с горы спускаешься. Зимой дрова из леса на санках возили. Зимы суровые были, до минус 47-ми доходило. А корову нашу в войну на сопке молнией убило. Так долбануло, что она тут рогами в землю и воткнулась. В июле 43-го, наверное, это было. Трава хорошая была, грозы пошли...
Летом некогда было бездельничать. Днем – по грибы-ягоды, вечером рыбачить. Что домой принесёшь, то и съешь. Пескарей ведро наловишь, сидишь и давишь их на Сосьве, кишки выпускаешь. Мать их порубит сечкой в корыте, яйцо туда разобьёт (курей-то держали), перемешает и в кипящую воду в чугунок большой полными ложками складывает. Они не разваливаются, так камешками и сварятся. И без хлеба хорошо шли.
Где зайчишку поймаешь, где рябчика подстрелишь, а если подфартит, то и косачишку. Меня отец стрелять научил, когда я еще в школу не ходил. Младший брат Герман петель наставит, где заяц по осени к капусте траву примнёт, утром придёт, а зайчишка тут, ещё живой. Но летом никого не трогали, птица на гнезде сидит – никто её не пошевелит.
Летом все домашние дела на младших. Сестра работала на вышке в Алюминьразведке. Брат школу закончил, пошёл учеником слесаря в мехцех, что в деревянном доме был, где сейчас переезд. Сын Осипова на станке болты точил, а мой брат гайки нарезал. В Черёмухе один или два барака тогда были, да столовая. Рядом Кедровая, там геологи жили, а этот посёлок назывался Рудник.
Сосед Харитон пришёл с фронта весной 42-го, семена табака привёз: ребята, будете табак садить? Конечно, будем! Но с табаком работы было – уйма. В апреле посеешь, потом высаживаешь по теплу, да еще чтобы земля хорошая была, навозу побольше. Его надо кормить да кормить, чтобы листья большие были. Воды хватало, река рядом. А когда растёт, все цветки надо обрывать, как у помидоров пасынки. До заморозков его вырубишь, в кучу сложишь, закроешь лопатиной всякой, чтоб подвялился, подопрел. Потом его на чердак. Когда высохнет, сечкой в корыте порубишь и в чугунок на ночь в печь, чтобы запарился, коричневым стал. Корни и стебли – на потом, деду Никифору и своёму деду на закрутки. Сидишь, табак режешь, а деды смолят эти корни и нахваливают: хороша штука! Можно было продать по 80 рублей стакан. За булку хлеба – четыре стакана табака.
Волка-то ноги кормят. С кедровыми шишками на товарняке в город ездили, чтоб продать. Котомочку за плечи и в путь. Где-нибудь притыришься, а проводник: я вот вам! А сам ушёл, будто нас и не видел. Это уже когда железную дорогу пустили.
В 1944-м зимой говорит мне дед Никифор Черемных: пойдёшь, парень, со мной дрова пилить? Старый охотник был, медвежатник. Предложил, чтоб нам с голоду не умереть. Пришли мы с ним на Усть-Калью. Дали нам пилу длинную поперечную да топоры. Пилим дрова для драги: один старый, другой малый – «дед Архип и Лёнька». Снега глубокие. Дед говорит: «Ты, парень, сильно-то сразу не рви, давай, костёр разведём, погреемся». Я говорю, мол, и так тепло. Развели костёр, дед самосад покуривает. Я-то не курил. Правда, в армии начал, но пришёл и на спор бросил. Жена говорит: «Не бросишь». Я пачку «Беломора» достал и выбросил. С той поры не курю.
Бригадиром на Усть-Калье был Иван Алексеевич Овчинников. Его с Волчанки сюда направили. Дрова заготовляли для 107-й драги, что на Барбашинском плёсе стояла. Там дед Барбошин в избушке жил, на том берегу Сосьвы. На Усть-Вагране стояла 108-я драга, там все Карионовы с Баронского работали. Тимирёв работал на 107-й, потом ушёл на 109-ю, на Канду.
Людей в бараке – человек десять. Печь железная, Нюра её топила. Спали на топчанах. Вставали, когда хотели, никто не указывал, когда выходить, полная демократия, как сейчас говорят. Как напилишь, так и поешь. Листвянка стоила дороже, сосна дешевле. А еще сухую пилили, а она – что железо. Надо свалить, распилить на чурки и расколоть, сучки собрать и сжечь: Которые стволы тебе отметят затёсами, те и пилишь. Сегодня свалим, попилим, завтра допилим и поколем. Чурка 75 сантиметров, ни больше ни меньше, чтобы в топку котла вошла. Сегодня тепло – пилишь, назавтра мороз – колешь, по морозу-то хорошо колется Складывали в поленницу плотненько, чтобы дырки были небольшие, иначе не примут.
Домой по темноте еле ноги тащили. Каждый себе похлёбку варил, или Нюру просили сварить. В артели – одни мужики. Из еды не лишко чего: муки дадут немножко, чтоб с голоду не умер, сахару немножко. В бараке на окно сложишь, никто не возьмёт. Что заработал, то и съел. По пути из леса в пекарне хлеба возьмешь, на то и живёшь. Сколько муки получали, всю в пекарню сдавали. Счетовод подсчитает, что ты сдал, что ты взял и что тебе осталось. Бывало, и ничего не оставалось. На высоком берегу – магазин и контора, там Павел Иванович жил, сторож, чуваш. Держал корову, козу, огород. В посёлке Ивановы с Пестовыми жили, Уросовы – всех не помню.
Раз в декаду с Даньши приезжал продавец. У него муку брали под запись, какой-нибудь мосол мяса, если привезут. Похлебку варили, а про чай и не знали, что это такое. Захочешь пить, кружкой снега почерпнёшь и на костёр её. Снег растаял – напился, и снова за работу. Вот и весь чай. Никакой спецовки не давали, всё своё из дому: валенки, шапка, фуфайка. Рукавицы, что мать сшила, берег как зеницу ока, чтобы руки не занозить. За два сезона не одну пару изодрал. А когда тепло, и голорукий поработаешь, жалко рукавицы-то.
Вот уж снег начал таять. Как учуял дед этот весенний ветер, смотрю, утром свой мешок собирает. «Ты куда?» – спрашиваю. «Домой, – говорит, – патроны пора заряжать». Всё, слинял дед. А куда мне деваться? Я за ним следом назавтра. Муки в расчёт дали килограммов 5 или 6. И тому рад, вприпрыжку домой бегу. От Усть-Кальи до Рудника по визире километров пятнадцать, да до деревни еще два часа ходу. Мать рада: хлеба принес помощник. Брат уже опухал с голоду, у матери ноги больные. Пособие ей давали кажется, рублей 160. Но что эти деньги в войну? Хлеб по карточкам получат и всё. Булка 300 рублей стоила, Ещё мать после рождения седьмого ребёнка получала сталинскую «стипендию», кажется, 2000 рублей в год. Не только она, в деревне у некоторых по одиннадцать детей было, тем поболе платили, но всё равно гроши.
Как-то пришли мы с пацанами на Рудник. День с утра был тёплый, солнечный. Смотрим, все ходят, улыбаются, гармошка играет. Кое-кто уже поддатый – где взяли, не знаю. Что такое? Тут сестру встретил, она и говорит: «Война кончилась!». Все пацаны «Ура» закричали и забыли, зачем пришли. Быстрее домой, в деревню. А там уже всё знают, сарафанное радио быстрее нас сработало, а, может, почтальон сообщил. Радость у всех великая...
Война кончилась, но легче не стало. Пришлось мне на драгу податься. Сначала на шлюзах валуны убирал больше месяца. Как черпак дражный шлёпнет, так вся вода твоя, весь мокрущий стоишь. А ночи холодные. Вот ноги и болят теперь. Когда я пришёл, там уже Сашка Пестерев работал (теперь уж умер, с кем работал, все поумирали). Я к Ивану Алексеевичу: «Возьмешь меня?». Он вначале: «Мал ещё, утонешь, отвечай за тебя». А потом: «Ну, ладно, на шлюзы пойдешь?». «Пойду!»
На шлюзах работал, а потом говорят: «Садись в лодку и вози дровишки». Лодка метров пять длиной. Через Сосьву с шестом переедешь и грузишь. За смену надо было перевезти четыре полных лодки, чтобы дражный котёл без остановок кормить. Больше кубометра сложишь и плывёшь аккуратно, иначе пойдёшь на дно пескарей кормить, там глубоко. Я одну лодку утопил, потом её внизу поймали. Меня Карионов перевернул. Я ему кричу: «Трос подними!». А он опускает, не понял, видимо.
Экипаж драги – машинист, шлюзовой, лебёдчик и драгёр. Раз в сутки или в двое суток делали спуск, собирали всё, что намыли. Бригадир бутылку ртути выльет на песок, скребком деревянным помешает, промоет. Песок золотой обортутивается; белым становится. В ковше его обожгут, ртуть улетучится. Вся бригада смотрит. Бригадир песок взвесит, в журнал! запишет, все распишутся, и банку с песком – под пломбир. Раз в десять дней приезжал начальник куста (трёх драг). Всё взвесит, магнитом большим шлих чёрный железный выловит. А если свинец попал, тогда в фарфоровую чашку песок высыпит, кислотой зальёт, она всё съест, кроме золота. Промыл; высушил, взвесил – граммов десять не хватает. Откуда свинец попадал? Уток стреляли, вот и попадал.
За работу нам писали трудодни: драгёру три; машинисту и лебёдчику по два с половиной, шлюзовому два за смену, как в колхозе. А когда золото сдадут, выдавали боны – листок бумаги узенький, с водяными знаками. На нем копейки и рубли буквами обозначены. В магазине на боны можно было всё купить. Я себе костюм: хлопчатобумажный купил, а часть бонов продал геологам: рубль с бонов за тридцать рублей дензнаками.
Поехал в город и на те деньги прибарахлился: купил фуфайку, резиновые сапоги – впервые в жизни. Крепкие были сапоги. В них потом рыбачил и в заповеднике работал, мы там просеки рубили, на Осиновке и Тальничной. У нас таксатором была Ирина Сократовна, фамилию забыл. Ишачили, ишачили, в лесу рядом с медведем спали на Осиновке, а ничего, считай, за работу не получили.
Драга меня хорошо выручила, но не обогатила.
После войны работал в леспромхозе на Сосьве, на тракториста в Серове выучился, а потом в армии служил. За границу попал, в Австрию. В Вене был, в других городах. Начальство возил. Из армии вернулся в ноябре 55-го, а в марте 56-го женился. Шоферил, слесарил, а потом на шахте работал, оттуда и на пенсию ушёл. Умерла моя Аза Николаевна в прошлом году... Дочерей трое, разлетелись, дочка одна на Черёмухе. Внук на юриста выучился. Все при деле. Я один в трехкомнатной квартире. До обеда по ней хожу, углы проверяю, после обеда снова иду углы проверять... Живу, хвастать нечем. Ноги болят, сердце болит – война, будь она проклята!
|
|
|
|