Краеведение и туризм

Гипсовая статуэтка. Часть 1

Очерк

Осенью 1935 года село Юлты, что в степном Оренбуржье, провожало парней на службу в Красную Армию. С раннего утра на улицах было шумно и многолюдно, всюду слышались русские и татарские наигрыши на гармошках, веселые песни, задорные частушки, уханье подвыпивших плясунов. У правления колхоза стояли готовые в дальний путь, в райцентр Сорочинск, тарантасы и телеги, запряженные лошадьми в начищенной сбруе и украшенных лентами.

У одной из подвод уединились двое: невысокого роста черноволосый, стройный парень и такая же черноволосая, красивая девушка в яркой татарской одежде. Впрочем, правильнее было назвать их мужем и женой. Шагарьяр — так звали парня — и Фатима Даутовы поженились год назад, у них уже растет сын Дамир. Сейчас им не до веселья — молодоженам предстояла долгая разлука.

— Попросил бы отсрочки, — настойчиво и тоскливо повторяла Фатима. — Вон Вакилу...

Шагарьяр порывисто обнимал жену и упрямо возражал:

— Нет! Нельзя мне, Фатима. Что скажут потом обо мне, мол, за юбку держится. Пойду!... А ты не беспокойся обо мне, сына расти, сама берегись. Отслужу — и приду домой. — Он вздохнул и продолжал несмело: — Я ведь люблю тебя, сына тоже... Скучать о вас буду...

В эшелоне, лежа на дощатых нарах, Шагарьяр не раз вспомнил Фатиму, ее слова. Может, и правда, надо было сказать в военкомате, что у них есть ребенок? По закону должна быть отсрочка. Так нет, подавай ему службу. «Хочу с оружием в руках защищать Советскую Родину, нашу власть!». А от кого защищать? Империалисты, верно, грозятся задушить нашу страну, уничтожить большевиков. Но пока не решаются идти на нас войной. Тонка кишка! На-ка, выкуси! Не возьмете нас! Вон в Гражданскую четырнадцать стран навалились, а что вышло...

В памяти всплыли события из детства. Хотя тогда Шагарьяру шел седьмой год, живо помнит.

Село заняли белые атамана Дутова. (Фамилия-то какая, чуть не Даутов?). Пьяные казаки врывались в дома сельчан, шарили в амбарах и погребах. Забирали все, что приглянется, резали скот, уводили хороших лошадей, упряжь. На улице крик женщин, плач детей. Мужиков пороли плетками и шомполами, а кое-кого под ружьем уводили куда-то. Дутовцы искали партизан, большевиков, сочувствующих Советской власти.

Не обошли и дом Даутовых. К ним пожаловали три казачьих офицера. Кто-то из местных богатеев сказал, что отец безбожник, а его брат — комиссар Красной Армии. Это была правда.

— Убьем тебя, красная собака! — кричал пьяный офицер в очках.

Мать бухнулась перед ним на колени:

— Пощадите!... Он ничего никому плохого не сделал. Семья...

Офицер толкнул мать ногой.

Шагарьяр увидел плачущую и катавшуюся по полу мать, сжал кулачишки, подскочил к очкастому:

— Не смей маму бить! Не смей!

Дутовец громко расхохотался, затем больно щелкнул Шагарьяра по носу:

—И ты, щенок!..

Что тут было дальше! Шагарьяр схватил березовый веник, валявшийся на попу, и давай хлестать им офицера. Тот сначала продолжал хохотать, оборонялся руками, но увидев разъяренное лицо мальчика, вскочил с места и попятился к двери. В дело вмешались те двое, что шарили в домашних вещах. Один плашмя саблей ударил ребенка по спине, второй схватил его за ворот рубахи и выбросил в сени. Шагарьяр спрятался в хлеве и долго плакал. А когда вернулся в избу, отца дома уже не было. Ему объявили, что мобилизован в обоз. Домой он так и не вернулся. Уже позже, когда село и все Оренбуржье освободила 25-я Чапаевская дивизия, стало известно: отца и еще нескольких сельчан казаки зверски зарубили.

Разве такое забудешь?! Оно врезалось в сердце на всю жизнь, навсегда осталось в крови.

Шагарьяру казалось, что все враги нашей страны приходят из-за границы. Вот почему на призывной комиссии заявил:

— Пошлите меня служить на границу!

— Почему?

Призывник упрямо твердил:

— На границу, только на границу! Не хочу чтобы оттуда приходили к нам всякие шпионы, всякие враги.

Был парень роста невысокого, худенький, и грамота невелика — всего-то начальная школа. Словом, не отвечал всем параграфам инструкции набора в погранвойска. Но членов комиссии подкупила настойчивость, с какой парень — не просил — прямо-таки требовал своего.

Его зачислили в команду, направляющуюся в погранвойска.

… На десятые сутки эшелон с новобранцами остановился на небольшой пограничной станции Забайкалья.

Учеба двигалась трудно. Занятия проводились на русском языке, а Ш. Даутов знал его плохо, потому не все понимал, о чем говорили командиры. Это заметили на учебном пункте, прикрепили бойца, тоже татарина, который свободно владел языками. Тот начал с того, что предложил Даутову сменить имя, вернее, перевести его на русский лад.

— Уж очень громоздкое и нелегкое у тебя имя. Пусть будешь Григорием. Гриша! Я вот тоже...

Боец не дал договорить товарищу, решительно отрезал:

— Нет! Своего имени не променяю ни на какое. Отец дал!

Шагарьяр давал отпор всем, кто все-таки пытался звать его Григорием.

Настырности и упорству молодого бойца мог бы позавидовать любой. Даже «толмач» был не рад своему подопечному. Когда люди ложились спать или занимались личными делами, Шагарьяр подходил к товарищу и просил его объяснить то одно, то другое, повторить, что говорилось сегодня на уроках.

Хотя боец знал, что он на учебной границе, ходит в учебные наряды, задерживает условных нарушителей, все выполнял с прилежанием и аккуратностью, словно действовал в настоящей боевой обстановке. Вскоре командиры заметили молодого бойца и нередко ставили его в пример другим. Даже появилась присказка: «Делайте как Даутов».

И вот Шагарьяр Даутов на заставе — настоящей, линейной, боевой, на оживленном участке советско-монгольской границы.

Начальник заставы старший лейтенант Круглых с первых дней присматривался к пополнению: кому бы из них доверить розыскную собаку. Побеседовал с одним. «Извините, не терплю духа собачьего», — ответил тот честно. Второй тоже отказался. Находились добровольцы, но они не нравились начальнику: то оказывался курящим, то самоуверенным, то чем-то еще не отвечал требованиям, предъявляемым к проводнику служебной собаки.

Помог случай.

В выходной день в комендатуре устроили кросс-бросок с полной боевой выкладкой. Застава выставила свою команду, в которую включили несколько молодых бойцов, в том числе Ш. Даутова.

Будто нарочно: только дали команду на старте, сыпанул крупный и плотный дождь. Бежать по пресеченной местности стало трудно, и даже кое-кто из закаленных сошел с дистанции. А первым на финише — всем на удивление — появился молодой пограничник Ш. Даутов.

«Вот такой выносливый, такой настойчивый и нужен в проводники собаки!» — воскликнул про себя Круглых, и решил с бойцом побеседовать.

Разговор длился недолго. Выслушав начальника заставы, Даутов чистосердечно признался:

— Люблю собак, только с ищейками не умею обращаться. Если доверите, буду стараться...

Ш. Даутова направили на курсы служебного собаководства. Оттуда он вернулся с собакой по кличке Эра.

В мире было неспокойно. У восточных границ нашей страны империалисты затеяли подозрительную возню: устраивали провокации, усиленно забрасывали к нам агентов.

Усложнилась обстановка и на участке заставы Круглых. Здесь участились нарушения границы. Редкий день не раздавалась команда: «Застава, в ружье!». Это значило: где-то совершен переход через Государственную границу, возможно, нарушитель прорвался в наш тыл, предстоит преследование.

Ш. Даутову долго «не везло». Многие его товарищи имели уже не по одному задержанию, а он всякий раз возвращался «с сухарой», то есть опять в его выход не произошло ЧП. Пограничник даже приуныл: может не научился работать с собакой, сам плохо смотрит?

... На очередном боевом расчете объявили: в дозор на правый фланг идут сержант Митрофанов и рядовой Даутов. Без собаки.

Стояла декабрьская морозная ночь.

Сначала пограничники шли вместе, а у развилки дозорной тропы остановились.

— Теперь сделаем так, — сказал старший наряда Митрофанов, глядя с высоты своего гулливеровского роста на своего помощника, — ты пойдешь влево, по Узкой пади, я — направо, поднимусь на сопку. Через два часа встречаемся тут же. Будь внимателен!

Шагарьяр крепко сжал ремень винтовки и медленно пошагал своим маршрутом. Места знакомые, не раз хаживал тут. Участок — падь голая, как говорится, хоть шары катай, правда, в одном месте, у подножья сопки, прилепилась стайка корявых сосенок, а чуть выше их — каменный завал.

На конечном пункте Даутов лег на мерзлую землю, послушал ночь, придирчиво осмотрел местность, благо что в небе висела полная высокая луна, и было хорошо видно до горизонта. Ничего подозрительного, можно идти обратно. Пока лежал, мороз забрался под полушубок. Чтобы согреться, пошагал быстрее.

Начинало светать. Показался впереди поворот, за которым развилка — место встречи. Наверное, быстро иду! Шагарьяр остановился. огляделся вокруг. Стоп! А что там? Среди редких сосенок мелькнула тень. Может, козы? Тут их немало. Вскоре движение повторилось. Теперь четко обозначились фигуры двух человек. Они вышли из теней деревьев и торопливо устремились к вершине сопки.

Первое, о чем подумал Даутов, было: неизвестные, конечно, его видели. Как быть? Дать сигнал ракетой старшему наряда и на заставу? Идти напрямик на людей? Нет! То и другое не годилось. Во-первых, нарушителей спугнешь, а второе — не успеет подойти с заставы подмога.

А если сделать вид, что ничего не заметил? И Даутов пошел шумно: озорно поддевая валенками камешки, шагал развязно, а сам боковым зрением следил за неизвестными. Сердце от волнения билось все сильнее, в висках чувствовались резкие толчки, будто кто-то твердил: «Не упусти, не упусти!».

На повороте Даутов не увидел старшего наряда: должно, рано подошел. Неизвестные между тем приближались к вершине сопки. Надо действовать! Он резко изменил направление — что есть духу побежал на сопку. Во что бы то ни стало перевалить через нее, отрезать путь к границе! От бега скоро согрелся, расстегнул полушубок — стало лучше, но длинные полы хлопали по коленам, в них путались ноги — словом, мешали бежать. И Даутов скинул полушубок.

На макушке сопки остановился, выглянул из-за камней. Неизвестные, должно быть, уверовали, что им уже ничего не грозит — шли, хотя и торопливо, но не таясь, не озираясь. В руках одного из них, высокого, был небольшой не то чемоданчик, не то какой-то ящик.

Подул холодный ветер, он вмиг сковал потное тело Даутова, заныли от мороза и руки. А волнение улеглось, появилась уверенность в своих силах, в себе: успею, задержу! Сейчас он молниеносным броском обгонит нарушителей и вырастет перед ними... И тут какое-то неведомое чутье подсказало: бесшумно ты не обгонишь их, тебя увидят, услышат и ... опередят. Ведь не без оружия они! И Даутов изменил намерение. Прячась за камнями, он стал подкрадываться к неизвестным сзади. Уже слышны их голоса — похоже, о чем-то спорят. Когда до них осталось не более пятнадцати-двадцати метров, Даутов вскинул винтовку, громко повелительно крикнул:

— Стой! Руки!

Окрик прямо-таки парализовал неизвестных. Они остановились, повернулись на голос, и тот, высокий, выронив из рук чемоданчик, первым поднял руки...

Так в послужном списке пограничника Ш. Даутова появилась запись о первом задержании. Вскоре на заставу сообщили: обезврежен крупный иностранный агент. В тайнике чемоданчика нес важные сведения, второй оказался местный житель, согласившийся за крупную сумму денег провести шпиона через границу «самым надежным путем».

А служба шла своим чередом. День летел за днем, неделя за неделей. Наряды сменялись учебой, чередовались с необходимыми внутрихозяйственными работами. У Даутова росло служебное мастерство, накапливался опыт, в личном деле появлялись новые и новые записи о поощрениях за умелый действия при задержании нарушителей границы, за успехи в учебе, достижения в спорте. Пограничная служба затягивала все сильнее, засасывала все глубже, наконец, почувствовал: она становится необходимостью, внутренней потребностью, целью жизни, ее смыслом.

К концу второго года службы (в довоенное время в пограничных войсках служили три года) Даутову присвоили звание младшего командира, он стал «Мастером пограничной службы» — звание, которое присваивалось тогда нечасто, самым опытным, самым заслуженным.

Ш. Даутов не пренебрегал опытом пограничников старших поколений, учился анализировать результаты наблюдений, не проходил мимо случайных находок на границе, всегда стараясь ответить на вопрос: а как это оказалось тут? От многих пограничников его отличало умение быстро оценивать ситуацию, возникающую в наряде, принимать верные решения, смело и внезапно действовать. Подтверждением тому вот такой пример.

Ш. Даутову приказали проверить КСП (контрольно-следовую полосу) до стыка с соседней заставой. Ктому времени у него была другая собака — молодой горячий пес Ленич.

В обратный от стыка путь Даутов отправился другой тропой — так значилось в приказе. Ленич пружинисто и важно вышагивал впереди проводника, временами останавливался, принюхивался и, выразительно глянув на хозяина, мол, все в порядке, шел дальше. На очередной остановке Ленич вдруг забеспокоился. Даутов насторожился, ослабил поводок, поощрительно обратился к собаке:

— Гуляй, Ленич, гуляй!

Тот пробежал немного вперед, вернулся, закрутился на месте затем поднял морду и потянул в сторону сопочки, которую пограничники называли НП — отсюда далеко просматривался участок границы в нашу и сопредельную стороны.

Мигом взлетели на возвышенность. Ленич с ходу нырнул в небольшое углубление, потыкался мордой в землю и вздыбил на загривке шерсть. «Что-то нашел», — подумал Даутов и наклонился…